Важно

  •  

Friday, October 09, 2009

Хаг Самэах!


Симха́т-Тора́ (ивр. שִׂמְחַת תּוֹרָה‎, букв. «радость Торы»; ашкеназ. Си́мхас-То́йрэ) — еврейский праздник, празднуемый сразу после Суккот; в Израиле — на следующий день после Суккот (совпадает с Шмини Ацерет), в странах рассеяния — на девятый день (после Шмини Ацерет). В этот день завершается годичный цикл чтения Торы и сразу же начинается новый цикл...

Праздник Шмини Ацерет, который следует сразу за Суккот, считается отдельным праздником...Мидраш говорит, что, завещая еврейскому народу еще один праздничный день после недели торжества и ликования, Всевышний как бы просит: «Дети Мои, задержитесь еще на день в Моей обители. Тяжело Мне расставаться с вами».

В Шмини Ацерет приближается к завершению всеобщий духовный подъем, который так долго царил в еврейских общинах.

...Праздник Симхат Тора (радость с Торой) также не связан с Суккот, но и он как бы продолжает последний. Этот день — начала нового цикла чтения Торы...


http://ru.wikipedia.org/wiki/Симхат_Тора
http://www.moshiach.ru/calendar/7/succot_simchat_tora.html
http://www.eleven.co.il/article/13809
http://www.moshiach.ru/calendar/7/succot_simchat_tora.html

США опустились с первого на третье место в рейтинге развития финансовой системы...уступив Великобритании и Австралии.

...Развитые страны все еще возглавляют рейтинг, однако в последние 12 месяцев они показали себя настолько хуже развивающихся, что их отрыв заметно уменьшился...

...В рейтинге финансовой стабильности британские и американские банки рухнули на 37 и 38 места, что намного ниже позиций, занимаемых развивающимися странами, такими как Мексика и Бразилия (14 и 15 место соответственно), и всего несколькими пунктами выше Венесуэлы (42 место).

Рейтинг финансовой стабильности возглавляют Норвегия, Швейцария, Гонконг и Чили, в то время Аргентина, Казахстан и Украина находятся в самом конце списка.

Рейтинг финансовой стабильности возглавляют Норвегия, Швейцария, Гонконг и Чили, в то время как Аргентина, Казахстан и Украина находятся в самом конце списка.

Германия и Франция потеряли много очков в общем рейтинге, что выбило их из первой десятки стран с наиболее развитыми финансовыми системами.

Австралия, одна из первых стран, начавших отмену мер экономической поддержки, поднялась с 11 на 2 место, благодаря эффективности и стабильности ее банков, а также невысокому риску кризиса государственного долга.

http://txt.newsru.com/arch/finance/09oct2009/wef.html
http://ru.reuters.com/article/businessNews/idRUMSE5980QD20091009?pageNumber=2&virtualBrandChannel=0&sp=true

За пять лет в Индии было выдано микрокредитов на сумму 8,65 млрд. долларов


...При этом по количеству заемщиков — 21 млн человек — Индия уступает лишь Бангладеш с его 25 млн человек...

Микрокредиты, как правило, не превышают $$$25-50, широкую известность они получили после того, как в 2006 г. бангладешский финансист Мохаммед Юнус, один из основателей отрасли, получил нобелевскую премию мира.

На сегодняшний день в мире выдано микрокредитов на общую сумму $$$25 млрд. Этот сектор — один из самых быстрорастущих не только для традиционных государственных банков, но и для частных финансовых групп и акционерных компаний.

Индийский SKS, однако, будет не первым игроком этого рынка, который выйдет на IPO. Еще в 2007 г. прошло IPO мексиканского Compartamos в ходе которого банк привлек $$$400 млн.

http://www.vedomosti.ru/finance/news/2009/10/09/856621

Центральные банки проводят интервенции с целью не допустить дальнейшего падения доллара


...Суммарные интервенции в пользу американской валюты оцениваются в $$$3,5-4 млрд, половина из которых приходится на Банк России...Гонконгский ЦБ объявил о покупке $$$500 млн с целью удержания курса местной валюты в рамках установленного коридора в HKD 7,75-7,85 за $$$1. По данным Dow Jones Newswires, ссылающегося на местных трейдеров, ЦБ Южной Кореи скупил вчера около $$$1 млрд, ЦБ Индонезии — около $$$350 млн, а ЦБ Филиппин — около $$$100 млн...

...Безусловным лидером на валютном рынке стал российский ЦБ. По оценке валютных дилеров, в ходе торгов на ММВБ он выкупил $$$1,5-2 млрд. Фактически он проводит интервенции в ежедневном режиме. С начала октября Банк России купил не менее $$$7 млрд...

...Интервенции центральных банков сдерживают снижение курса доллара, но не останавливают его...индонезийская рупия выросла относительно доллара за день на 0,9%, корейская вона — на 0,3%. Курс филиппинского песо сохранился неизменным. Вместе с тем с начала месяца азиатские валюты подорожали на 1-3%, с начала года — на 2-8%...

...Аналитики не сомневаются, что курс доллара в среднесрочной перспективе будет снижаться. Вчера Deutsche Bank AG понизил свой прогноз относительно курса доллара США к евро к концу 2010 года на 18% , поскольку США будут держать процентные ставки на более низком уровне, чем другие страны. Согласно новому прогнозу банка, доллар будет торговаться на уровне $$$1,55 за евро в первом квартале 2010 года...

http://www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=1252306&NodesID=4
http://txt.newsru.com/arch/finance/09oct2009/dollar.html

NASA провела бомбардировку Луны



Сегодня NASA проводило эксперимент по поиску воды на Луне. С этой целью была произведена бомбардировку лунной поверхности, сообщает Reuters.

В дно кратера Кабеус врезался отработанная ступень ракеты Atlas5. Примерно через 4 минуты в то же место врезалась вторая "бомба" – аппарат Lunar crater and observation sensing satellite.

При помощи 3 спектрометров LCROSS искал следы воды в осколках выбитой породы, а при помощи фотометра измерил силу вспышки, возникшей после попадания в цель первой "бомбы".

Представитель NASA заявил, что эксперимент прошел успешно, а полученные данные будут тщательно проанализированы.

...На время эксперимента на район лунной "бомбардировки" были нацелены как наземные, так и космические астрономические инструменты. В частности, последствия эксперимента фиксировал знаменитый космический телескоп Hubble, 4 самых больших телескопа на Гавайях, а также обсерватории в штатах Калифорния, Аризона и Нью-Мексико. Помимо этого наблюдения вели несколько спутников с околоземной орбиты и LRO, кружащий вокруг Луны на орбите на высоте 50 км.

Если надежды найти лед подтвердятся, а ученые в этом практически уверены, то дальнейшее освоение Луны сильно упростится: лунная вода будет использоваться "поселенцами" не только в бытовых целях, но они смогут получать из нее и кислород для дыхания, и водород, который найдет применение в качестве топлива.

http://txt.newsru.co.il/world/09oct2009/lcross915.html
http://txt.newsru.com/arch/world/09oct2009/moonwater.html
http://cursorinfo.co.il/news/world/2009/10/09/zond/#
http://txt.newsru.com/world/09oct2009/moonbomb.html

ВМС Франции увеличил заказы военных кораблей

http://cursorinfo.co.il/news/world/2009/10/09/fregat/

Thursday, October 08, 2009

В США началась массовая иммунизация против вируса A/H1N1

http://txt.newsru.com/arch/world/08oct2009/gripp.html
За развитием событий следите здесь свиной грипп

Вложение в "облигации туннелей в Газе" оказались убыточными


Как сообщает агентство Bloomberg, 4.000 жителей сектора Газы, вложившие свои деньги в создание сети туннелей под границей с Египтом, разгромленной в ходе операции "Литой свинец", требуют от правительства ХАМАС вернуть инвестиции.

По данным агентства, в общей сложности в создание сети контрабандных туннелей были вложены полмиллиарда долларов частных средств. ХАМАС предлагает инвесторам вернуть 16,5 центов за каждый вложенный доллар.

По словам инвесторов, правительство ХАМАС и имамы мечетей поощряли жителей сектора вкладывать деньги в строительство туннелей, однако после банкротства крупнейшего оператора туннелей компании "Ихаб аль-Курд" никто не намерен помогать семьям, многие из которых заложили имущество, чтобы вложить деньги в этот проект.

http://txt.newsru.co.il/arch/mideast/08oct2009/tunnel305.html

Каждый четвертый житель Земли – мусульманин


Американский институт Pew Forum опубликовал широкомасштабное исследование по поводу жителей планеты, исповедующих ислам – вторую по распространенности религию в мире...

...на Земле проживают 1,57 миллиарда мусульман, что составляет 25% населения планеты...

...в 50 и 232 стран и территорий планеты мусульмане составляют большинство населения, каждый пятый мусульманин живет в стране с немусульманским большинством. 75% из них проживают в пяти странах – Индии, Эфиопии, Китае, России и Танзании...

Большинство мусульман (61,9%) проживают в азиатско-тихоокеанском регионе, 20,1% - на Ближнем Востоке и в Северной Африке, 15,3% - в Африке южнее Сахары, 2,4% - в Европе и 0,3% - в Северной и Южной Америке.

Крупнейшей мусульманской страной является Индонезия, в которой проживают 13% мусульман мира. Далее следуют Пакистан (11,1%), Индия (10,3%), Бангладеш (9,3%), Египет (5%), Нигерия (5%), Иран (4,7%), Турция (4,7%), Алжир (2,2%), Марокко (2%), Ирак (2%).

Жители Ближнего Востока и Северной Африки...составляют лишь 20% всех мусульман планеты. Крупнейшей мусульманской страной региона является Египет (79 миллионов человек). Далее идут Алжир (34 миллиона) и Марокко (32 миллиона).

Израиль является единственной страной региона, в которой мусульмане составляют меньшинство (17%). В Ливане мусульмане составляют 59,3% населения, в Судане – 71,3% в княжествах Персидского залива – 76-86%. Во всех остальных странах мусульмане являются подавляющим большинством населения (95-99%).

В так называемой "Черной Африке" основное мусульманское население является большинством в 13 из 50 стран и территорий. Большая его часть сосредоточена странах Западной Африки и в странах, расположенных вдоль восточного побережья. В государствах Центральной и Южной Африки мусульман практически нет.

В Европе проживают 38,1 миллиона мусульман составляющие 5,2% населения и 2,4% мусульман планеты. Только в Косово и Албании мусульмане составляют большинство. В Боснии и Герцеговине мусульмане составляют 40% населения, а в Македонии – 33%.

Крупнейшая в Европе мусульманская община проживает в России – 16,5 миллиона человек. Далее следуют Германия (4 миллиона), Франция (3,5 миллиона), Албания (2,5 миллиона), Косово (2 миллиона), Великобритания (1,65 миллиона).

В Новом Свете крупнейшая мусульманская община проживает в США. Она насчитывает 2,45 миллиона человек (0,8% населения). Крупные общины существуют также Аргентине (784 тысячи человек) и Канаде (657 тысяч человек). В Бразилии проживает 190 тысяч мусульман. Во всех остальных странах регионах проживают от одной до ста тысяч мусульман.

http://txt.newsru.co.il/world/08oct2009/musl309.html
http://cursorinfo.co.il/news/novosti/2009/10/08/musulm/

How Did Economists Get It So Wrong? (English, Russian)

http://www.nytimes.com/2009/09/06/magazine/06Economic-t.html?pagewanted=1&_r=2

You will find the original article below.

Я нашёл по-своему замечательную статью про макроэкономику. Она рассказывает о существовании двух крупных макроэкономических школах, о том как Великая Депрессия и кризис в конце 70-ых меняло моду на них и том, что ни одна из этих моделей не описывает адекватно поведение реальной экономики.

Так как получить доступ к статье не так просто я её скопировал целиком. Автор статьи статьи Пол Кругман, лауреат Нобелевской премии по экономике за 2008 год.

Ниже есть продолжение.

Please, click the link.


How Did Economists Get It So Wrong?

By PAUL KRUGMAN
Published: September 2, 2009

I. MISTAKING BEAUTY FOR TRUTH
It’s hard to believe now, but not long ago economists were congratulating themselves over the success of their field. Those successes — or so they believed — were both theoretical and practical, leading to a golden era for the profession. On the theoretical side, they thought that they had resolved their internal disputes. Thus, in a 2008 paper titled “The State of Macro” (that is, macroeconomics, the study of big-picture issues like recessions), Olivier Blanchard of M.I.T., now the chief economist at the International Monetary Fund, declared that “the state of macro is good.” The battles of yesteryear, he said, were over, and there had been a “broad convergence of vision.” And in the real world, economists believed they had things under control: the “central problem of depression-prevention has been solved,” declared Robert Lucas of the University of Chicago in his 2003 presidential address to the American Economic Association. In 2004, Ben Bernanke, a former Princeton professor who is now the chairman of the Federal Reserve Board, celebrated the Great Moderation in economic performance over the previous two decades, which he attributed in part to improved economic policy making.

Last year, everything came apart.

Few economists saw our current crisis coming, but this predictive failure was the least of the field’s problems. More important was the profession’s blindness to the very possibility of catastrophic failures in a market economy. During the golden years, financial economists came to believe that markets were inherently stable — indeed, that stocks and other assets were always priced just right. There was nothing in the prevailing models suggesting the possibility of the kind of collapse that happened last year. Meanwhile, macroeconomists were divided in their views. But the main division was between those who insisted that free-market economies never go astray and those who believed that economies may stray now and then but that any major deviations from the path of prosperity could and would be corrected by the all-powerful Fed. Neither side was prepared to cope with an economy that went off the rails despite the Fed’s best efforts.

And in the wake of the crisis, the fault lines in the economics profession have yawned wider than ever. Lucas says the Obama administration’s stimulus plans are “schlock economics,” and his Chicago colleague John Cochrane says they’re based on discredited “fairy tales.” In response, Brad DeLong of the University of California, Berkeley, writes of the “intellectual collapse” of the Chicago School, and I myself have written that comments from Chicago economists are the product of a Dark Age of macroeconomics in which hard-won knowledge has been forgotten.

What happened to the economics profession? And where does it go from here?

As I see it, the economics profession went astray because economists, as a group, mistook beauty, clad in impressive-looking mathematics, for truth. Until the Great Depression, most economists clung to a vision of capitalism as a perfect or nearly perfect system. That vision wasn’t sustainable in the face of mass unemployment, but as memories of the Depression faded, economists fell back in love with the old, idealized vision of an economy in which rational individuals interact in perfect markets, this time gussied up with fancy equations. The renewed romance with the idealized market was, to be sure, partly a response to shifting political winds, partly a response to financial incentives. But while sabbaticals at the Hoover Institution and job opportunities on Wall Street are nothing to sneeze at, the central cause of the profession’s failure was the desire for an all-encompassing, intellectually elegant approach that also gave economists a chance to show off their mathematical prowess.

Unfortunately, this romanticized and sanitized vision of the economy led most economists to ignore all the things that can go wrong. They turned a blind eye to the limitations of human rationality that often lead to bubbles and busts; to the problems of institutions that run amok; to the imperfections of markets — especially financial markets — that can cause the economy’s operating system to undergo sudden, unpredictable crashes; and to the dangers created when regulators don’t believe in regulation.

It’s much harder to say where the economics profession goes from here. But what’s almost certain is that economists will have to learn to live with messiness. That is, they will have to acknowledge the importance of irrational and often unpredictable behavior, face up to the often idiosyncratic imperfections of markets and accept that an elegant economic “theory of everything” is a long way off. In practical terms, this will translate into more cautious policy advice — and a reduced willingness to dismantle economic safeguards in the faith that markets will solve all problems.

II. FROM SMITH TO KEYNES AND BACK

The birth of economics as a discipline is usually credited to Adam Smith, who published “The Wealth of Nations” in 1776. Over the next 160 years an extensive body of economic theory was developed, whose central message was: Trust the market. Yes, economists admitted that there were cases in which markets might fail, of which the most important was the case of “externalities” — costs that people impose on others without paying the price, like traffic congestion or pollution. But the basic presumption of “neoclassical” economics (named after the late-19th-century theorists who elaborated on the concepts of their “classical” predecessors) was that we should have faith in the market system.

This faith was, however, shattered by the Great Depression. Actually, even in the face of total collapse some economists insisted that whatever happens in a market economy must be right: “Depressions are not simply evils,” declared Joseph Schumpeter in 1934 — 1934! They are, he added, “forms of something which has to be done.” But many, and eventually most, economists turned to the insights of John Maynard Keynes for both an explanation of what had happened and a solution to future depressions.

Keynes did not, despite what you may have heard, want the government to run the economy. He described his analysis in his 1936 masterwork, “The General Theory of Employment, Interest and Money,” as “moderately conservative in its implications.” He wanted to fix capitalism, not replace it. But he did challenge the notion that free-market economies can function without a minder, expressing particular contempt for financial markets, which he viewed as being dominated by short-term speculation with little regard for fundamentals. And he called for active government intervention — printing more money and, if necessary, spending heavily on public works — to fight unemployment during slumps.

It’s important to understand that Keynes did much more than make bold assertions. “The General Theory” is a work of profound, deep analysis — analysis that persuaded the best young economists of the day. Yet the story of economics over the past half century is, to a large degree, the story of a retreat from Keynesianism and a return to neoclassicism. The neoclassical revival was initially led by Milton Friedman of the University of Chicago, who asserted as early as 1953 that neoclassical economics works well enough as a description of the way the economy actually functions to be “both extremely fruitful and deserving of much confidence.” But what about depressions?

Friedman’s counterattack against Keynes began with the doctrine known as monetarism. Monetarists didn’t disagree in principle with the idea that a market economy needs deliberate stabilization. “We are all Keynesians now,” Friedman once said, although he later claimed he was quoted out of context. Monetarists asserted, however, that a very limited, circumscribed form of government intervention — namely, instructing central banks to keep the nation’s money supply, the sum of cash in circulation and bank deposits, growing on a steady path — is all that’s required to prevent depressions. Famously, Friedman and his collaborator, Anna Schwartz, argued that if the Federal Reserve had done its job properly, the Great Depression would not have happened. Later, Friedman made a compelling case against any deliberate effort by government to push unemployment below its “natural” level (currently thought to be about 4.8 percent in the United States): excessively expansionary policies, he predicted, would lead to a combination of inflation and high unemployment — a prediction that was borne out by the stagflation of the 1970s, which greatly advanced the credibility of the anti-Keynesian movement.

Eventually, however, the anti-Keynesian counterrevolution went far beyond Friedman’s position, which came to seem relatively moderate compared with what his successors were saying. Among financial economists, Keynes’s disparaging vision of financial markets as a “casino” was replaced by “efficient market” theory, which asserted that financial markets always get asset prices right given the available information. Meanwhile, many macroeconomists completely rejected Keynes’s framework for understanding economic slumps. Some returned to the view of Schumpeter and other apologists for the Great Depression, viewing recessions as a good thing, part of the economy’s adjustment to change. And even those not willing to go that far argued that any attempt to fight an economic slump would do more harm than good.

Not all macroeconomists were willing to go down this road: many became self-described New Keynesians, who continued to believe in an active role for the government. Yet even they mostly accepted the notion that investors and consumers are rational and that markets generally get it right.

Of course, there were exceptions to these trends: a few economists challenged the assumption of rational behavior, questioned the belief that financial markets can be trusted and pointed to the long history of financial crises that had devastating economic consequences. But they were swimming against the tide, unable to make much headway against a pervasive and, in retrospect, foolish complacency.

III. PANGLOSSIAN FINANCE

In the 1930s, financial markets, for obvious reasons, didn’t get much respect. Keynes compared them to “those newspaper competitions in which the competitors have to pick out the six prettiest faces from a hundred photographs, the prize being awarded to the competitor whose choice most nearly corresponds to the average preferences of the competitors as a whole; so that each competitor has to pick, not those faces which he himself finds prettiest, but those that he thinks likeliest to catch the fancy of the other competitors.”

And Keynes considered it a very bad idea to let such markets, in which speculators spent their time chasing one another’s tails, dictate important business decisions: “When the capital development of a country becomes a by-product of the activities of a casino, the job is likely to be ill-done.”

By 1970 or so, however, the study of financial markets seemed to have been taken over by Voltaire’s Dr. Pangloss, who insisted that we live in the best of all possible worlds. Discussion of investor irrationality, of bubbles, of destructive speculation had virtually disappeared from academic discourse. The field was dominated by the “efficient-market hypothesis,” promulgated by Eugene Fama of the University of Chicago, which claims that financial markets price assets precisely at their intrinsic worth given all publicly available information. (The price of a company’s stock, for example, always accurately reflects the company’s value given the information available on the company’s earnings, its business prospects and so on.) And by the 1980s, finance economists, notably Michael Jensen of the Harvard Business School, were arguing that because financial markets always get prices right, the best thing corporate chieftains can do, not just for themselves but for the sake of the economy, is to maximize their stock prices. In other words, finance economists believed that we should put the capital development of the nation in the hands of what Keynes had called a “casino.”

It’s hard to argue that this transformation in the profession was driven by events. True, the memory of 1929 was gradually receding, but there continued to be bull markets, with widespread tales of speculative excess, followed by bear markets. In 1973-4, for example, stocks lost 48 percent of their value. And the 1987 stock crash, in which the Dow plunged nearly 23 percent in a day for no clear reason, should have raised at least a few doubts about market rationality.

These events, however, which Keynes would have considered evidence of the unreliability of markets, did little to blunt the force of a beautiful idea. The theoretical model that finance economists developed by assuming that every investor rationally balances risk against reward — the so-called Capital Asset Pricing Model, or CAPM (pronounced cap-em) — is wonderfully elegant. And if you accept its premises it’s also extremely useful. CAPM not only tells you how to choose your portfolio — even more important from the financial industry’s point of view, it tells you how to put a price on financial derivatives, claims on claims. The elegance and apparent usefulness of the new theory led to a string of Nobel prizes for its creators, and many of the theory’s adepts also received more mundane rewards: Armed with their new models and formidable math skills — the more arcane uses of CAPM require physicist-level computations — mild-mannered business-school professors could and did become Wall Street rocket scientists, earning Wall Street paychecks.

To be fair, finance theorists didn’t accept the efficient-market hypothesis merely because it was elegant, convenient and lucrative. They also produced a great deal of statistical evidence, which at first seemed strongly supportive. But this evidence was of an oddly limited form. Finance economists rarely asked the seemingly obvious (though not easily answered) question of whether asset prices made sense given real-world fundamentals like earnings. Instead, they asked only whether asset prices made sense given other asset prices. Larry Summers, now the top economic adviser in the Obama administration, once mocked finance professors with a parable about “ketchup economists” who “have shown that two-quart bottles of ketchup invariably sell for exactly twice as much as one-quart bottles of ketchup,” and conclude from this that the ketchup market is perfectly efficient.

But neither this mockery nor more polite critiques from economists like Robert Shiller of Yale had much effect. Finance theorists continued to believe that their models were essentially right, and so did many people making real-world decisions. Not least among these was Alan Greenspan, who was then the Fed chairman and a long-time supporter of financial deregulation whose rejection of calls to rein in subprime lending or address the ever-inflating housing bubble rested in large part on the belief that modern financial economics had everything under control. There was a telling moment in 2005, at a conference held to honor Greenspan’s tenure at the Fed. One brave attendee, Raghuram Rajan (of the University of Chicago, surprisingly), presented a paper warning that the financial system was taking on potentially dangerous levels of risk. He was mocked by almost all present — including, by the way, Larry Summers, who dismissed his warnings as “misguided.”

By October of last year, however, Greenspan was admitting that he was in a state of “shocked disbelief,” because “the whole intellectual edifice” had “collapsed.” Since this collapse of the intellectual edifice was also a collapse of real-world markets, the result was a severe recession — the worst, by many measures, since the Great Depression. What should policy makers do? Unfortunately, macroeconomics, which should have been providing clear guidance about how to address the slumping economy, was in its own state of disarray.

IV. THE TROUBLE WITH MACRO

“We have involved ourselves in a colossal muddle, having blundered in the control of a delicate machine, the working of which we do not understand. The result is that our possibilities of wealth may run to waste for a time — perhaps for a long time.” So wrote John Maynard Keynes in an essay titled “The Great Slump of 1930,” in which he tried to explain the catastrophe then overtaking the world. And the world’s possibilities of wealth did indeed run to waste for a long time; it took World War II to bring the Great Depression to a definitive end.

Why was Keynes’s diagnosis of the Great Depression as a “colossal muddle” so compelling at first? And why did economics, circa 1975, divide into opposing camps over the value of Keynes’s views?

I like to explain the essence of Keynesian economics with a true story that also serves as a parable, a small-scale version of the messes that can afflict entire economies. Consider the travails of the Capitol Hill Baby-Sitting Co-op.

This co-op, whose problems were recounted in a 1977 article in The Journal of Money, Credit and Banking, was an association of about 150 young couples who agreed to help one another by baby-sitting for one another’s children when parents wanted a night out. To ensure that every couple did its fair share of baby-sitting, the co-op introduced a form of scrip: coupons made out of heavy pieces of paper, each entitling the bearer to one half-hour of sitting time. Initially, members received 20 coupons on joining and were required to return the same amount on departing the group.

Unfortunately, it turned out that the co-op’s members, on average, wanted to hold a reserve of more than 20 coupons, perhaps, in case they should want to go out several times in a row. As a result, relatively few people wanted to spend their scrip and go out, while many wanted to baby-sit so they could add to their hoard. But since baby-sitting opportunities arise only when someone goes out for the night, this meant that baby-sitting jobs were hard to find, which made members of the co-op even more reluctant to go out, making baby-sitting jobs even scarcer. . . .

In short, the co-op fell into a recession.

O.K., what do you think of this story? Don’t dismiss it as silly and trivial: economists have used small-scale examples to shed light on big questions ever since Adam Smith saw the roots of economic progress in a pin factory, and they’re right to do so. The question is whether this particular example, in which a recession is a problem of inadequate demand — there isn’t enough demand for baby-sitting to provide jobs for everyone who wants one — gets at the essence of what happens in a recession.

Forty years ago most economists would have agreed with this interpretation. But since then macroeconomics has divided into two great factions: “saltwater” economists (mainly in coastal U.S. universities), who have a more or less Keynesian vision of what recessions are all about; and “freshwater” economists (mainly at inland schools), who consider that vision nonsense.

Freshwater economists are, essentially, neoclassical purists. They believe that all worthwhile economic analysis starts from the premise that people are rational and markets work, a premise violated by the story of the baby-sitting co-op. As they see it, a general lack of sufficient demand isn’t possible, because prices always move to match supply with demand. If people want more baby-sitting coupons, the value of those coupons will rise, so that they’re worth, say, 40 minutes of baby-sitting rather than half an hour — or, equivalently, the cost of an hours’ baby-sitting would fall from 2 coupons to 1.5. And that would solve the problem: the purchasing power of the coupons in circulation would have risen, so that people would feel no need to hoard more, and there would be no recession.

But don’t recessions look like periods in which there just isn’t enough demand to employ everyone willing to work? Appearances can be deceiving, say the freshwater theorists. Sound economics, in their view, says that overall failures of demand can’t happen — and that means that they don’t. Keynesian economics has been “proved false,” Cochrane, of the University of Chicago, says.

Yet recessions do happen. Why? In the 1970s the leading freshwater macroeconomist, the Nobel laureate Robert Lucas, argued that recessions were caused by temporary confusion: workers and companies had trouble distinguishing overall changes in the level of prices because of inflation or deflation from changes in their own particular business situation. And Lucas warned that any attempt to fight the business cycle would be counterproductive: activist policies, he argued, would just add to the confusion.

By the 1980s, however, even this severely limited acceptance of the idea that recessions are bad things had been rejected by many freshwater economists. Instead, the new leaders of the movement, especially Edward Prescott, who was then at the University of Minnesota (you can see where the freshwater moniker comes from), argued that price fluctuations and changes in demand actually had nothing to do with the business cycle. Rather, the business cycle reflects fluctuations in the rate of technological progress, which are amplified by the rational response of workers, who voluntarily work more when the environment is favorable and less when it’s unfavorable. Unemployment is a deliberate decision by workers to take time off.

Put baldly like that, this theory sounds foolish — was the Great Depression really the Great Vacation? And to be honest, I think it really is silly. But the basic premise of Prescott’s “real business cycle” theory was embedded in ingeniously constructed mathematical models, which were mapped onto real data using sophisticated statistical techniques, and the theory came to dominate the teaching of macroeconomics in many university departments. In 2004, reflecting the theory’s influence, Prescott shared a Nobel with Finn Kydland of Carnegie Mellon University.

Meanwhile, saltwater economists balked. Where the freshwater economists were purists, saltwater economists were pragmatists. While economists like N. Gregory Mankiw at Harvard, Olivier Blanchard at M.I.T. and David Romer at the University of California, Berkeley, acknowledged that it was hard to reconcile a Keynesian demand-side view of recessions with neoclassical theory, they found the evidence that recessions are, in fact, demand-driven too compelling to reject. So they were willing to deviate from the assumption of perfect markets or perfect rationality, or both, adding enough imperfections to accommodate a more or less Keynesian view of recessions. And in the saltwater view, active policy to fight recessions remained desirable.

But the self-described New Keynesian economists weren’t immune to the charms of rational individuals and perfect markets. They tried to keep their deviations from neoclassical orthodoxy as limited as possible. This meant that there was no room in the prevailing models for such things as bubbles and banking-system collapse. The fact that such things continued to happen in the real world — there was a terrible financial and macroeconomic crisis in much of Asia in 1997-8 and a depression-level slump in Argentina in 2002 — wasn’t reflected in the mainstream of New Keynesian thinking.

Even so, you might have thought that the differing worldviews of freshwater and saltwater economists would have put them constantly at loggerheads over economic policy. Somewhat surprisingly, however, between around 1985 and 2007 the disputes between freshwater and saltwater economists were mainly about theory, not action. The reason, I believe, is that New Keynesians, unlike the original Keynesians, didn’t think fiscal policy — changes in government spending or taxes — was needed to fight recessions. They believed that monetary policy, administered by the technocrats at the Fed, could provide whatever remedies the economy needed. At a 90th birthday celebration for Milton Friedman, Ben Bernanke, formerly a more or less New Keynesian professor at Princeton, and by then a member of the Fed’s governing board, declared of the Great Depression: “You’re right. We did it. We’re very sorry. But thanks to you, it won’t happen again.” The clear message was that all you need to avoid depressions is a smarter Fed.

And as long as macroeconomic policy was left in the hands of the maestro Greenspan, without Keynesian-type stimulus programs, freshwater economists found little to complain about. (They didn’t believe that monetary policy did any good, but they didn’t believe it did any harm, either.)

It would take a crisis to reveal both how little common ground there was and how Panglossian even New Keynesian economics had become.

V. NOBODY COULD HAVE PREDICTED . . .

In recent, rueful economics discussions, an all-purpose punch line has become “nobody could have predicted. . . .” It’s what you say with regard to disasters that could have been predicted, should have been predicted and actually were predicted by a few economists who were scoffed at for their pains.

Take, for example, the precipitous rise and fall of housing prices. Some economists, notably Robert Shiller, did identify the bubble and warn of painful consequences if it were to burst. Yet key policy makers failed to see the obvious. In 2004, Alan Greenspan dismissed talk of a housing bubble: “a national severe price distortion,” he declared, was “most unlikely.” Home-price increases, Ben Bernanke said in 2005, “largely reflect strong economic fundamentals.”

How did they miss the bubble? To be fair, interest rates were unusually low, possibly explaining part of the price rise. It may be that Greenspan and Bernanke also wanted to celebrate the Fed’s success in pulling the economy out of the 2001 recession; conceding that much of that success rested on the creation of a monstrous bubble would have placed a damper on the festivities.

But there was something else going on: a general belief that bubbles just don’t happen. What’s striking, when you reread Greenspan’s assurances, is that they weren’t based on evidence — they were based on the a priori assertion that there simply can’t be a bubble in housing. And the finance theorists were even more adamant on this point. In a 2007 interview, Eugene Fama, the father of the efficient-market hypothesis, declared that “the word ‘bubble’ drives me nuts,” and went on to explain why we can trust the housing market: “Housing markets are less liquid, but people are very careful when they buy houses. It’s typically the biggest investment they’re going to make, so they look around very carefully and they compare prices. The bidding process is very detailed.”

Indeed, home buyers generally do carefully compare prices — that is, they compare the price of their potential purchase with the prices of other houses. But this says nothing about whether the overall price of houses is justified. It’s ketchup economics, again: because a two-quart bottle of ketchup costs twice as much as a one-quart bottle, finance theorists declare that the price of ketchup must be right.

In short, the belief in efficient financial markets blinded many if not most economists to the emergence of the biggest financial bubble in history. And efficient-market theory also played a significant role in inflating that bubble in the first place.

Now that the undiagnosed bubble has burst, the true riskiness of supposedly safe assets has been revealed and the financial system has demonstrated its fragility. U.S. households have seen $13 trillion in wealth evaporate. More than six million jobs have been lost, and the unemployment rate appears headed for its highest level since 1940. So what guidance does modern economics have to offer in our current predicament? And should we trust it?

VI. THE STIMULUS SQUABBLE


Between 1985 and 2007 a false peace settled over the field of macroeconomics. There hadn’t been any real convergence of views between the saltwater and freshwater factions. But these were the years of the Great Moderation — an extended period during which inflation was subdued and recessions were relatively mild. Saltwater economists believed that the Federal Reserve had everything under control. Fresh­water economists didn’t think the Fed’s actions were actually beneficial, but they were willing to let matters lie.

But the crisis ended the phony peace. Suddenly the narrow, technocratic policies both sides were willing to accept were no longer sufficient — and the need for a broader policy response brought the old conflicts out into the open, fiercer than ever.

Why weren’t those narrow, technocratic policies sufficient? The answer, in a word, is zero.

During a normal recession, the Fed responds by buying Treasury bills — short-term government debt — from banks. This drives interest rates on government debt down; investors seeking a higher rate of return move into other assets, driving other interest rates down as well; and normally these lower interest rates eventually lead to an economic bounceback. The Fed dealt with the recession that began in 1990 by driving short-term interest rates from 9 percent down to 3 percent. It dealt with the recession that began in 2001 by driving rates from 6.5 percent to 1 percent. And it tried to deal with the current recession by driving rates down from 5.25 percent to zero.

But zero, it turned out, isn’t low enough to end this recession. And the Fed can’t push rates below zero, since at near-zero rates investors simply hoard cash rather than lending it out. So by late 2008, with interest rates basically at what macroeconomists call the “zero lower bound” even as the recession continued to deepen, conventional monetary policy had lost all traction.

Now what? This is the second time America has been up against the zero lower bound, the previous occasion being the Great Depression. And it was precisely the observation that there’s a lower bound to interest rates that led Keynes to advocate higher government spending: when monetary policy is ineffective and the private sector can’t be persuaded to spend more, the public sector must take its place in supporting the economy. Fiscal stimulus is the Keynesian answer to the kind of depression-type economic situation we’re currently in.

Such Keynesian thinking underlies the Obama administration’s economic policies — and the freshwater economists are furious. For 25 or so years they tolerated the Fed’s efforts to manage the economy, but a full-blown Keynesian resurgence was something entirely different. Back in 1980, Lucas, of the University of Chicago, wrote that Keynesian economics was so ludicrous that “at research seminars, people don’t take Keynesian theorizing seriously anymore; the audience starts to whisper and giggle to one another.” Admitting that Keynes was largely right, after all, would be too humiliating a comedown.

And so Chicago’s Cochrane, outraged at the idea that government spending could mitigate the latest recession, declared: “It’s not part of what anybody has taught graduate students since the 1960s. They [Keynesian ideas] are fairy tales that have been proved false. It is very comforting in times of stress to go back to the fairy tales we heard as children, but it doesn’t make them less false.” (It’s a mark of how deep the division between saltwater and freshwater runs that Cochrane doesn’t believe that “anybody” teaches ideas that are, in fact, taught in places like Princeton, M.I.T. and Harvard.)

Meanwhile, saltwater economists, who had comforted themselves with the belief that the great divide in macroeconomics was narrowing, were shocked to realize that freshwater economists hadn’t been listening at all. Freshwater economists who inveighed against the stimulus didn’t sound like scholars who had weighed Keynesian arguments and found them wanting. Rather, they sounded like people who had no idea what Keynesian economics was about, who were resurrecting pre-1930 fallacies in the belief that they were saying something new and profound.

And it wasn’t just Keynes whose ideas seemed to have been forgotten. As Brad DeLong of the University of California, Berkeley, has pointed out in his laments about the Chicago school’s “intellectual collapse,” the school’s current stance amounts to a wholesale rejection of Milton Friedman’s ideas, as well. Friedman believed that Fed policy rather than changes in government spending should be used to stabilize the economy, but he never asserted that an increase in government spending cannot, under any circumstances, increase employment. In fact, rereading Friedman’s 1970 summary of his ideas, “A Theoretical Framework for Monetary Analysis,” what’s striking is how Keynesian it seems.

And Friedman certainly never bought into the idea that mass unemployment represents a voluntary reduction in work effort or the idea that recessions are actually good for the economy. Yet the current generation of freshwater economists has been making both arguments. Thus Chicago’s Casey Mulligan suggests that unemployment is so high because many workers are choosing not to take jobs: “Employees face financial incentives that encourage them not to work . . . decreased employment is explained more by reductions in the supply of labor (the willingness of people to work) and less by the demand for labor (the number of workers that employers need to hire).” Mulligan has suggested, in particular, that workers are choosing to remain unemployed because that improves their odds of receiving mortgage relief. And Cochrane declares that high unemployment is actually good: “We should have a recession. People who spend their lives pounding nails in Nevada need something else to do.”

Personally, I think this is crazy. Why should it take mass unemployment across the whole nation to get carpenters to move out of Nevada? Can anyone seriously claim that we’ve lost 6.7 million jobs because fewer Americans want to work? But it was inevitable that freshwater economists would find themselves trapped in this cul-de-sac: if you start from the assumption that people are perfectly rational and markets are perfectly efficient, you have to conclude that unemployment is voluntary and recessions are desirable.

Yet if the crisis has pushed freshwater economists into absurdity, it has also created a lot of soul-searching among saltwater economists. Their framework, unlike that of the Chicago School, both allows for the possibility of involuntary unemployment and considers it a bad thing. But the New Keynesian models that have come to dominate teaching and research assume that people are perfectly rational and financial markets are perfectly efficient. To get anything like the current slump into their models, New Keynesians are forced to introduce some kind of fudge factor that for reasons unspecified temporarily depresses private spending. (I’ve done exactly that in some of my own work.) And if the analysis of where we are now rests on this fudge factor, how much confidence can we have in the models’ predictions about where we are going?

The state of macro, in short, is not good. So where does the profession go from here?

VII. FLAWS AND FRICTIONS


Economics, as a field, got in trouble because economists were seduced by the vision of a perfect, frictionless market system. If the profession is to redeem itself, it will have to reconcile itself to a less alluring vision — that of a market economy that has many virtues but that is also shot through with flaws and frictions. The good news is that we don’t have to start from scratch. Even during the heyday of perfect-market economics, there was a lot of work done on the ways in which the real economy deviated from the theoretical ideal. What’s probably going to happen now — in fact, it’s already happening — is that flaws-and-frictions economics will move from the periphery of economic analysis to its center.

There’s already a fairly well developed example of the kind of economics I have in mind: the school of thought known as behavioral finance. Practitioners of this approach emphasize two things. First, many real-world investors bear little resemblance to the cool calculators of efficient-market theory: they’re all too subject to herd behavior, to bouts of irrational exuberance and unwarranted panic. Second, even those who try to base their decisions on cool calculation often find that they can’t, that problems of trust, credibility and limited collateral force them to run with the herd.

On the first point: even during the heyday of the efficient-market hypothesis, it seemed obvious that many real-world investors aren’t as rational as the prevailing models assumed. Larry Summers once began a paper on finance by declaring: “THERE ARE IDIOTS. Look around.” But what kind of idiots (the preferred term in the academic literature, actually, is “noise traders”) are we talking about? Behavioral finance, drawing on the broader movement known as behavioral economics, tries to answer that question by relating the apparent irrationality of investors to known biases in human cognition, like the tendency to care more about small losses than small gains or the tendency to extrapolate too readily from small samples (e.g., assuming that because home prices rose in the past few years, they’ll keep on rising).

Until the crisis, efficient-market advocates like Eugene Fama dismissed the evidence produced on behalf of behavioral finance as a collection of “curiosity items” of no real importance. That’s a much harder position to maintain now that the collapse of a vast bubble — a bubble correctly diagnosed by behavioral economists like Robert Shiller of Yale, who related it to past episodes of “irrational exuberance” — has brought the world economy to its knees.

On the second point: suppose that there are, indeed, idiots. How much do they matter? Not much, argued Milton Friedman in an influential 1953 paper: smart investors will make money by buying when the idiots sell and selling when they buy and will stabilize markets in the process. But the second strand of behavioral finance says that Friedman was wrong, that financial markets are sometimes highly unstable, and right now that view seems hard to reject.

Probably the most influential paper in this vein was a 1997 publication by Andrei Shleifer of Harvard and Robert Vishny of Chicago, which amounted to a formalization of the old line that “the market can stay irrational longer than you can stay solvent.” As they pointed out, arbitrageurs — the people who are supposed to buy low and sell high — need capital to do their jobs. And a severe plunge in asset prices, even if it makes no sense in terms of fundamentals, tends to deplete that capital. As a result, the smart money is forced out of the market, and prices may go into a downward spiral.

The spread of the current financial crisis seemed almost like an object lesson in the perils of financial instability. And the general ideas underlying models of financial instability have proved highly relevant to economic policy: a focus on the depleted capital of financial institutions helped guide policy actions taken after the fall of Lehman, and it looks (cross your fingers) as if these actions successfully headed off an even bigger financial collapse.

Meanwhile, what about macroeconomics? Recent events have pretty decisively refuted the idea that recessions are an optimal response to fluctuations in the rate of technological progress; a more or less Keynesian view is the only plausible game in town. Yet standard New Keynesian models left no room for a crisis like the one we’re having, because those models generally accepted the efficient-market view of the financial sector.

There were some exceptions. One line of work, pioneered by none other than Ben Bernanke working with Mark Gertler of New York University, emphasized the way the lack of sufficient collateral can hinder the ability of businesses to raise funds and pursue investment opportunities. A related line of work, largely established by my Princeton colleague Nobuhiro Kiyotaki and John Moore of the London School of Economics, argued that prices of assets such as real estate can suffer self-reinforcing plunges that in turn depress the economy as a whole. But until now the impact of dysfunctional finance hasn’t been at the core even of Keynesian economics. Clearly, that has to change.

VIII. RE-EMBRACING KEYNES


So here’s what I think economists have to do. First, they have to face up to the inconvenient reality that financial markets fall far short of perfection, that they are subject to extraordinary delusions and the madness of crowds. Second, they have to admit — and this will be very hard for the people who giggled and whispered over Keynes — that Keynesian economics remains the best framework we have for making sense of recessions and depressions. Third, they’ll have to do their best to incorporate the realities of finance into macroeconomics.

Many economists will find these changes deeply disturbing. It will be a long time, if ever, before the new, more realistic approaches to finance and macroeconomics offer the same kind of clarity, completeness and sheer beauty that characterizes the full neoclassical approach. To some economists that will be a reason to cling to neoclassicism, despite its utter failure to make sense of the greatest economic crisis in three generations. This seems, however, like a good time to recall the words of H. L. Mencken: “There is always an easy solution to every human problem — neat, plausible and wrong.”

When it comes to the all-too-human problem of recessions and depressions, economists need to abandon the neat but wrong solution of assuming that everyone is rational and markets work perfectly. The vision that emerges as the profession rethinks its foundations may not be all that clear; it certainly won’t be neat; but we can hope that it will have the virtue of being at least partly right.


Paul Krugman is a Times Op-Ed columnist and winner of the 2008 Nobel Memorial Prize in Economic Science. His latest book is “The Return of Depression Economics and the Crisis of 2008.”

This article has been revised to reflect the following correction:

Correction: September 6, 2009
Because of an editing error, an article on Page 36 this weekend about the failure of economists to anticipate the latest recession misquotes the economist John Maynard Keynes, who compared the financial markets of the 1930s to newspaper beauty contests in which readers tried to correctly pick all six eventual winners. Keynes noted that a competitor did not have to pick “those faces which he himself finds prettiest, but those that he thinks likeliest to catch the fancy of the other competitors.” He did not say, “nor even those that he thinks likeliest to catch the fancy of other competitors.”

A version of this article appeared in print on September 6, 2009, on page MM36 of the New York edition.



http://www.nytimes.com/2009/09/06/magazine/06Economic-t.html?_r=1&pagewanted=all

In the crisis it is better to be China-oriented than US-oriented country

http://www.youtube.com/watch?v=XjCrObmTtIw

Хазин опять о кризисе

в том числе и в России

См. также:
[11.02.2009] Михаил Леонтьев. Выступление с форума "Стратегия 2020"





То же самое тут или тут, оригинал тут.


Ниже приведена стенограмма выступления.
Ниже есть продолжение.

Стенограмма выступления президента группы «НЕОКОН» Михаила Хазина на секции «Экономика» Форума «Стратегия 2020». Москва, 9 февраля 2009 г.:

Михаил Хазин: Я сначала скажу немножко не о содержании, а о форме. Я не участвую во всякого рода дискуссиях о мировом кризисе – так как-то жизнь не складывается. Ни в одной не участвовал. Но зато я про них читаю. И каждый раз, когда я про них читаю, у меня возникает ярко выраженная ассоциация с одной известной фразой: «Я сам Пастернака не читал, но...». То есть все участники, начиная от глав государств, и кончая министрами-экспертами и еще непонятно кем, выходят на трибуну и говорят: «Я не знаю, в чем причина мирового кризиса, но что нужно делать, я скажу». Дальше начинается некоторое рассуждение.

У нас есть теория кризиса – может быть, именно поэтому нас и не зовут на форумы, и эта теория совершенно четко утверждает, что нынешний кризис – это реинкарнация кризиса 70-х готов. Это кризис падения эффективности капитала, общего капитала. Не в какой-то конкретной отрасли, а в целом. Тогда, из кризиса 70-х годов, США и Западный мир вышел за счет применения «рейгономики», а потом за счет – ну, кто говорит «расхищения», а кто говорит «использования ресурсов" бывшего социалистического лагеря.

Сейчас они снова столкнулись с той же проблемой: имеет место падение эффективности капитала. Сильно усложненное тем, что за эти 25 лет, уже почти 30, очень сильно нарастили совокупный спрос. Все эти активы, о которых говорил Миша Леонтьев – они выросли за 30 лет. И что с этим делать – совершенно не понятно. Потому что если привести ситуацию в равновесное состояние, то есть привести спрос в соответствие с реально располагаемыми доходами, то тогда, во-первых, значительной частью экономики придется пожертвовать, а во-вторых – совершенно не понятно, что делать со значительной долей своего населения, потому что их просто кормить будет не на что.

Дальше можно заниматься разного рода спекуляциями, в том числе и политическими, но я этого делать не хочу. А хочу сказать очень важную вещь. Давайте смотреть на ситуацию здраво: если человек, или эксперт, не предъявляет ту модель кризиса, о которой он говорит – давайте не будем его выводы (например, о том, что это циклический кризис) слушать. Нет модели – не нужно говорить о выводах. Не читал Пастернака – иди почитай. Это вещь первая.

Вещь вторая. Наш кризис к кризису мировому имеет очень слабое отношение. Западный кризис – технологический, то кризис избытка капитала, в том числе и за счет эмиссии. Наш кризис – это кризис недостатка капитала. На протяжении 15 лет – собственно, с 1992 года – российские денежные власти целенаправленно отказывались создавать систему кредитования российской экономики. Доля кредита по отношению к ВВП у нас в 90-е годы была ниже нормы в 20 раз, а сейчас примерно раз в 5-6. Это основная проблема кризиса.

Теперь, соответственно, нужно как бы переходить к конструктиву. Что меня волнует во всех наших разговорах. Я нисколько не сомневаюсь, что построение коммунизма к 2020 году – цель правильная, потому что если не иметь в виду коммунизм, то тогда вообще ради чего жить? Но вы меня извините, вы как бы считаете, что коммунизм – он будет вот как бы сразу? Человек лег спать в наше время, проснулся, подошел к окну – ба! уже счастье. Если нет – то нужны какие-то промежуточные цели и задачи. И, соответственно, тогда можно говорить: вот мы хотим через год – то-то, через два года – то-то, через пять лет – то-то.

Вот тут «Единая Россия» присутствует (собственно, как я понимаю, она главный организатор), которая добилась выдающегося результата – отчета правительства перед собой. Вопрос: о чем правительство будет отчитываться? Оно сказало, что оно обещает сделать через год? Ну, вот они пришли... Это мне опять очень сильно напоминает, прошу прощения, Вашингтонский форум 15 ноября. Лидеры собрались, консилиум у постели больной экономики. Все ждут диагноз: «Ну? Ну?». А они говорят: «Да, мы дали больной экономике 1,5 кг таблеток. Если нам не будут мешать – мы дадим еще 5 кг». Зачем?..

Зачем правительство принимает законы? К чему это? Вот самый простой вопрос: для чего ЦБ держит курс рубля? Я не говорю, хорошо это или плохо. Объясните мне: для чего? Чтобы привлекать иностранные инвестиции? Но если исходить из теории кризиса, что кризис – это есть падение спроса совокупного в мире, то тогда никакие инвестиции к нам не придут, потому что мы в рамках этого спроса страна вторичная, мы не производим конечный продукт, мы производим продукт промежуточный. То есть наш экспорт покупают те, кто из этого делают что-то, что продают людям. Если люди не покупают – то наша продукция не нужна. Кто же нам тогда, соответственно, даст денег? То есть, иными словами, деньги к нам не придут.

И вот теперь возникает, собственно, главная тема. Вот тут говорилось об оттоке капитала. Вопрос: а почему капитал оттек? А оттёк он по очень простой причине: потому что упала рентабельность российской экономики в целом, которая поддерживалась практически исключительно за счет экспорта. В результате падения экспортных цен упала рентабельность экономики. И мы оказались в очень странной ситуации: когда в магазинах продается бельгийская картошка – это значит, что выращивать и продавать картошку в России нерентабельно. Что само по себе чревато.

И вот здесь я предлагаю некий лозунг локальный. Я считаю, что основной задачей сегодня является повышение рентабельности российской экономики. И любое действие правительства, ЦБ – не важно, кого угодно – нужно рассматривать с точки зрения повышения рентабельности экономики. Вот здесь говорилось об энергосбережении. Это повышает рентабельность экономики? Повышает. Вперед! А некоторые технологии энергосбережения, может быть, не повышают рентабельности – тогда не будем их рассматривать, пока, или вообще. И тогда становится понятно, для чего нужна девальвация: потому что она повысит рентабельность российской экономики. Дальше уже технические вопросы: быстро, медленно, управляемо, неуправляемо – но цель становится понятна. Задача – повышать рентабельность экономики.

Точно так же: о какой рентабельности можно говорить, когда у нас кредит 30%, да и то его еще и не получишь. Опять-таки: о рентабельности экономики говорить нельзя, когда рентабельность вложения доллара в 10 раз выше. Замечательно! Опять понятно, какая цель.

То же самое с инновациями. Бог с ними, с нанотехнологиями. Нанотехнологии, биотехнологии – это следующая технологическая волна, которая не пошла даже на Западе. Предыдущая волна – это информационные технологии. Кстати, она не окупилась до сих пор. Вот те долги, которые сейчас списывают – это долги, которые были сделаны в процессе создания современной информационной экономики. Поэтому этого нано- всего – ненужно, этого не будет.

И в заключение я повторю еще раз. Я считаю, что сегодняшняя задача - прежде всего партии власти, независимо от того, кто и как ее представляет – это четкое и внятное объяснение: вот наши цели. И если кто-то что-то говорит – правительство, министры, губернаторы, эксперты, или просто люди, претендующие на что-то – тогда у партии власти имеется четкая, понятная, внятная задача: «Мы не критикуем. Вы эксперты, министры - вы умные. Вы нам только ответьте, как вот эти ваши слова повышают рентабельность российской экономики?». И вот тогда смысла в нашей деятельности существенно прибавиться. Спасибо.

Реплика: Спасибо. Кстати, о модели кризиса. Кроме версии, что это реинкарнация кризиса начала 70-х, есть версия, что это реинкарнация кризиса 1857 года. Поскольку еще Маркс его точно описал в «Капитале» и ввел понятие «эффективный капитал», и объяснил, как коммунизм победит безо всякой революции. Так что можно считать, что...

Хазин: Я не стал вдаваться в детали, но если хотите – могу Вам в кулуарах объяснить, что это действительно так, но по мере уменьшения технологических центров ядерной глобализации масштаб этого кризиса растет. В конце 19 века было 4 центра, в 70-е годы два, а сегодня один. Вот и все.
http://worldcrisis.ru/crisis/586572

Wednesday, October 07, 2009

Палестинцы выпустили ракету "касам" в сторону Сдерота


Ракета "касам", выпущенная палестинскими террористами с северной части сектора Газы, разорвалась на пустыре неподалеку от Сдерота. Никто не пострадал, не был причинен ущерб.

http://txt.newsru.co.il/mideast/07oct2009/kasam506.html

Cayman Islands bailed out by UK tax payers (English)

США готовятся к атаке на Иран в июне 2010 года


Министерство обороны США обратилось в Конгресс с просьбой выделить особый бюджет на подготовку удара по Иран...

...министерство обороны потребовало 50 миллионов долларов на разработку четырех особых бомб, способных уничтожить ядерные реакторы, находящиеся до 60 метров под землей. Эти бомбы будут установлены на боевых самолетах.

Просьба Пентагона уже утверждена Сенатом и Палатой представителей США. В письме, посланном Пентагоном в Конгресс, сказано, что речь идет о деле особой важности, поэтому просьбу следует утвердить как можно скорее.

На днях министр обороны США Роберт Гейтс и госсекретарь Хиллари Клинтон коснулись переговоров "шестерки" с Ираном, отметив, что они имели весьма и весьма сомнительный успех.

Клинтон добавила, что было подписано три договора, дающих американцам немного времени, для того, чтобы обдумать ситуацию с Ираном. "В любом случае, - подчеркнула госсекретарь – на Иран будут наложены дополнительные санкции, если те немедленно не остановят ядерную программу".

Противобункерная авиабомба MOP (Massive Ordnance Penetrator), масса которой составляет около 13,6 тонны, предназначена для поражения укрепленных сооружений, находящихся на большой глубине под землей. Если американские конгрессмены согласятся выделить на нее дополнительные средства, B-2 сможет применять ее в июле 2010 года.

В 2007 году эксперт Fox News Томас Макинерни косвенно раскрыл предназначение MOP. По его словам, в случае нападения на Иран, в первые 48 часов операции будут нанесены удары по 2500 целям на территории этой страны - ядерным объектам, компонентам ПВО, пусковым установкам ракет Shahab-3 ("Шахаб-3") и командным пунктам. На начальной стадии операции, как отметил Макинерни, должна применяться новейшая бомба, предназначенная для поражения бункеров.

http://cursorinfo.co.il/news/novosti/2009/10/07/usa-iran/

Глава Счетной палаты Украины обещают бюджету "полные кранты"


...правительство не сможет выполнить бюджет на 2009 год...

..."Правительству не удалось остановить процессы глубокой рецессии, более того, негативные тенденции в последнее время значительно усилились. Не реализовано ни один из пунктов антикризисной программы", - отметил Симоненко [глава Счетной палаты Украины]...

Он отметил, что прогноз ВВП был 0,4%, но согласно экспертной оценке Счетной палаты он снизился за 8 месяцев на 18,3%, а по итогам года падение составит, как минимум, 15-16%.

Падение промышленного производства составляет 29,6%
. Последний раз такое наблюдалось в далеком 1997 году.

Прогноз инфляции от СП до конца года – 15%.

...реальная зарплата уменьшилась на 10,3%, а задолженность по зарплате достигла 1,6 миллиарда гривен.

"За 9 месяцев в бюджет поступило 146 миллиардов гривен, это 61% плана. Полные, как говорится, кранты с выполнением общего фонда, в который поступило 107 миллиардов. А это всего 59% (плана). По нашей оценке, в бюджет до конца года не допоступит 35 миллиардов гривен, то есть 16-17%", - сообщил Симоненко.

Он напомнил, что идет постоянная корректировка планов, а налоги собираются наперед. Госдолг увеличился на 40% по подсчетам Счетной палаты.

Симоненко также посетовал, что все средства идут на текущие расходы, а "на развитие – ноль". "О каких мостах может идти речь?", - спросил глава Счетной палаты в ответ на многочисленные вопросы депутатов к представителю правительства, где деньги на мосты в Запорожье.

http://txt.newsru.com/arch/finance/07oct2009/kranty.html
http://www.pravda.com.ua/ru/news/2009/10/7/99834.htm

Тысячи румынских служащих вышли на улицы


...Люди не согласны с политикой "затягивания поясов", рекомендованной правительству Румынии Международным валютным фондом (МВФ) в рамках программы по предоставлению финансовой помощи. По мнению экспертов МВФ, для получения очередного транша кредита, соглашение о котором было подписано в марте текущего года, стране необходимо провести реформу финансовой системы, а также провести сокращения служащих в государственном секторе...

...Румынские профсоюзы ожидают, что всего в акции протеста примут участие до 20 тысяч человек...

...Работники требуют установить минимальный уровень оплаты труда в 155 евро в 2010 году и призывают правительство свернуть планы, в результате которых сотрудники вынуждены брать в этом году неоплачиваемый отпуск сроком на 10 дней..

...Планы по проведению акции протеста были объявлены еще в понедельник во время беспрецедентной по своим масштабам забастовки госслужащих в Румынии, в которой приняли участие до 800 тысяч человек. С самого утра в понедельник в стране не работали финансовые учреждения, школы, социальные службы. Врачи в больницах оказывали только экстренную помощь. К забастовке присоединились работники исправительных учреждений и сотрудники полиции, повязавшие белые ленты на рукава формы в знак солидарности с протестующими...

http://txt.newsru.com/arch/world/07oct2009/romania.html

В Германии раскрыта террористическая ячейка


В Германии раскрыта террористическая ячейка, действующая в Гамбурге, пишет 7 октября газета The Independent со ссылкой на секретный доклад разведки, с которым удалось ознакомиться немецкому изданию Die Welt и редакции документальной телепередачи Report Mainz...

....Ранее в октябре исламисты пообещали до конца месяца устроить в Германии теракт, а незадолго до этого, в конце сентября, "Аль-Каида" и "Талибан" опубликовали в интернете пять видеороликов с угрозами в адрес Германии. В них террористы, в частности, требовали от Германии вывести войска из Афганистана.

http://cursorinfo.co.il/news/world/2009/10/07/hamburg/

Какого вы быть ёжиков в Германии

Прислано Ирой.




Письмецо одной девушки из Германии подруге в Россию. Вернее, отрывок. Пунктуация, орфография и остальные нехитрые обороты автора сохранены без изменения.

... Иду, значит, шоппингую, смотрю: на обочине ёжик лежит. Не клубочком, а навзничь, и лапками кверху. И мордочка вся в кровище: машиной, наверное, сбило.

Тут в пригородах кого только не давят! Ежи, лисы, змеи.. иногда даже косули попадаются. Мне чего-то жалко его стало: завернула в газету, принесла домой. Звоню Гельмуту, спрашиваю, что делать? Он мне: отнеси в больницу, там ветеринарное отделение есть.

Ладно, несу.

Зашла в кабинет. Встречает какой-то Айболит перекачанный: за два метра ростом, из халата две простыни сшить можно.

Вас ист лось?! - спрашивает.

Вот уж, думаю, точно: лось. И прикинь: забыла, как по-немецки ёж. Потом уже в словаре посмотрела.

Ну, сую ему бедолагу: мол, такое шайсе приключилось, кранкен животинка, лечи, давай. Назвался лосем - люби ёжиков..

Так он по жизни Айболитом оказался: рожа перекосилась, чуть не плачет бедняжка. Тампонами протёр, чуть ли не облизал и укол засандалил. Блин, думаю, мало ёжику своих иголок. И понёс в операционную. Подождите, говорит, около часа.

Ну, уходить как-то стремно - жду. Часа через полтора выползает этот лось.

Табло скорбное, как будто у меня тут родственник загибается. И вещает: мол, как хорошо, что вы вовремя принесли бедное существо! Травма-де, очень тяжёлая: жить будет, но инвалидом останется.. Сейчас, либе фройляйн, его забирать и даже навещать нельзя: ломняк после наркоза.

Я от такой заботы тихо охреневаю. А тут начинается полный ам энде.

Айболит продолжает: Пару дней пациенту (nоtа bеnе: ёжику!) придётся полежать в отделении реанимации (для ёжиков, н/// х?!!!), а потом сможете его забирать. У меня, наверное, на лице было написано: А на хрена мне дома ёжик-инвалид?!..

Он спохватывается: Но, может быть, это для вас обременительно и чересчур ответственно ( ё-мое!!!). Тогда вы можете оформить животное в приют (б///я!!!). Если же все-таки вы решите приютить его, понадобятся некоторые бюрократические формальности..

Понимаю, что ржать нельзя: немец грустный, как на похоронах фюрера.

Гашу лыбу и спрашиваю: -Договор об опеке (над ёжиком, е///т!!!)? - отвечает, а также характеристику из магистрата. Я уже еле сдерживаюсь, чтобы не закатиться., - спрашиваю.

Этот зоофил на полном серьёзе отвечает: - Нет, характеристика в отношении вашей семьи, фройляйн. В документе должны содержаться сведения о том, не обвинялись ли вы или члены вашей семье в насилии над животными (изо всех сил гоню из головы образ Гельмута, грубо сожительствующего с ёжиком!).

Кроме того, магистрат должен подтвердить, имеете ли вы материальные и жилищные условия достаточные для опеки над животным (не слишком ли мы бедны для ёжика, с///ка!!!). У меня, блин, ещё сил хватило сказать: мол, я посоветуюсь с близкими, прежде чем пойти на такой ответственный шаг, как усыновление ёжика. И прашиваю: сколько я должна за операцию? Ответ меня додавил.

"О, нет, -говорит, -вы ничего не должны! У нас действует федеральная программа по спасению животных, пострадавших от людей". И дальше - зацени: "Наоборот, вы получите премию в сумме ста евро за своевременное обращение к нам. Вам отправят деньги почтовым переводом (... восемь, девять - аут!!!). Мы благодарны за вашу доброту. Данке шен, гуторехциг фройляйн, ауфвидерзейн!"


Советую дальше не читать, дальше идёт про Россию. Как минимум сделайте вдох.
Ниже есть продолжение.



В общем, домой шла в полном угаре, смеяться уже сил не было. А потом чего-то грустно стало: вспомнила нашу больничку, когда тётка лежала после инфаркта. Как еду таскала три раза в день, белье, посуду; умоляла, чтобы осмотрели и хоть зелёнкой помазали..

В итоге родилась такая максима: "Лучше быть ёжиком в Германии, чем человеком в России".

Рахель

Авторская песня Автор текста: Александр Городницкий Автор музыки: Александр Городницкий Исполняет: Лариса Герштейн



http://rutube.ru/tracks/1082663.html
http://mp3.music.lib.ru/mp3/i/irina_d/irina_d-rahelx__151214951500-2.wma